Есть слово неограниченный, почему-то человеческий мозг обычно воспринимает это слово как очень много всего...На самом деле неограниченый ни минимумом ни макисмумом, ни пространством, ни формой,ни ее отсутствием, смысл слова намного шире...И парадоксально то, что любви ( раз уже заговорили о безуслвоной любви) всегда неограниченное количество, и только наш ум, наше эго все время накладывает рамки ( страж) это любовь, а это нет, с этим буду любиться с этим нет, это красивое, буду любить, это некрасивое - не буду, сказал слово хорошее, залюблю, не сказал - не залюблю Если готов снять эту эпитемию с любви, открываются ворота, стены опускаются, и ты просто не можешь поверить, что все это всегда было рядом с тобой)

Есть такая восточная притча. Путник, спасаясь в степи от разъяренного зверя, прячется в безводном колодце и успевает ухватиться за растущие в расщелине ветви плодового кустарника. Он не может спрыгнуть вниз, потому что на дне дракон с разинутой пастью, и не может выбраться наверх из-за отвесных гладких стен. Он может только висеть на этом кусте, срывать ягоды, пить с листьев нектар. Но тоже недолго, так как вдруг замечает, что ствол куста у основания подтачивают по очереди две мыши — белая и черная. И путник вдруг понимает, что обречен. Дракон (вот они, зубы) — это верная смерть, а мыши — день и ночь, приближающие к ней. И как бы он ни цеплялся, что бы ни делал, все равно окажется в пасти дракона.

Эта притча в свое время очень задела за живое Льва Толстого. Он был как раз на вершине славы, его книги продавались огромными тиражами. Казалось, живи да радуйся, но проклятый вопрос «зачем?», однажды возникнув, не давал покоя. Зачем заниматься новым имением, воспитанием сына, писанием книжек? «Ну, будет у меня шесть тысяч десятин в Самарской губернии и триста голов лошадей, — спрашивал себя граф-литератор, — а потом? Ну, буду славнее Шекспира, Гоголя, Мольера, всех писателей мира, и что с того? Ведь все равно не сегодня-завтра обрушатся болезни и смерть на любимых людей, и ничего ни от кого не останется. А дела и книги, если и переживут, то тоже скоро забудутся и исчезнут. Все превратится в ничто. Тогда зачем было хлопотать?»

Толстой ощутил себя в безнадежном положении путника из притчи. Он понял, что единственная неоспоримая истина — это то, что ты скоро исчезнешь навсегда. А все остальное — ягоды, нектар — это работа, семья, творчество, погоня за наслаждениями, короче, все, что может только на время скрасить безнадежное положение, позволив человеку забыться и не думать о том, что его ждет.

Толстой не раз обращался к вере, но поверить искренне не получалось — его интеллект протестовал. Знания и образование бунтовали против того, что мир был сотворен за шесть дней, что в достаточно небольшой ковчег могло поместиться столько пар животных и что когда во время причастия глотаешь хлеб и вино, ешь тело и кровь Бога.

Толстой отверг и прочие религии и веры по причине отсутствия какого-либо вразумительного доказательства и стал присматриваться к окружающей жизни. Он систематизировал мировоззрения людей и получил четыре основных выхода из этого ужасного положения, в котором все находятся. Эта классификация и сегодня выглядит вполне современно.
Четыре выхода

Выход первый и самый нелепый — просто не знать и не сознавать того, что жизнь бессмысленна. «Люди этого разряда, — отмечал Толстой, — большею частью или женщины, или очень молодые люди, или очень тупые. Они не видят ни дракона, ожидающего их, ни мышей, подтачивающих куст, за который они держатся». Они просто лижут нектар, пока не свалятся вниз. В наши дни таких неразвитых людей, конечно, становится все меньше, но они по-прежнему не редкость.

Второго выхода, выделенного Толстым, придерживаются большинство образованных людей — и тогда, и сейчас. Он заключается в том, чтобы, хорошо уже зная, что тебя ждет, делать все, не думать об этом, а сосредоточиться на самом лучшем нектаре, то есть обратить все свои силы на жизненные удовольствия и развлечения, наслаждаться любовью, получать радость от вкусной еды, участвовать во всевозможных увеселительных мероприятиях. Индустрия развлечений сегодня и вовсе возведена в культ и предоставляет для этого просто неограниченные возможности. Такое отношение к жизни называется эпикурейством. Пока мы живем — смерти нет, когда смерть приходит — нет уже нас. Его сторонники называют это мудростью, подводят под это разнообразные философские учения, забывая, что неизбежно придет завтра и разрушит все их умопостроения. Толстой назвал это тупостью воображения, которую он лично не мог умышленно вызвать в себе, потому что не мог как человек живой и мыслящий оторвать глаз от мышей и дракона, раз уж он их однажды увидел, и делать вид, что их как бы нет.

Третий выход особый. На него решаются как сильные и последовательные личности, так и нервные и малодушные: раз жизнь не имеет смысла, зачем обманывать себя — надо просто поскорее уйти, разжать пальцы и рухнуть в небытие. Зачем мучаться? Толстой обратил внимание, что так поступают довольно часто, причем в расцвете лет и сил. По прошествии более чем ста лет мы можем только подтвердить, что статистика самоубийств не только не уменьшается с повышением уровня жизни, а наоборот, растет. Самые высокоразвитые страны — лидеры по суициду. Считается, что причины добровольного ухода разные. Но хоть в прощальных записках редко пишут «ухожу, потому что не могу найти смысла жизни», на самом деле это и есть основная причина. Неразделенная любовь, крах карьеры, тяжелая болезнь — все это не что иное, как крушение иллюзий, развеивание тумана, за которым обнаруживается все та же пасть дракона. Толстого от последнего шага удерживало только ощущение, что, может, он еще чего-то не понял.

И четвертый выход — это знать, понимать, чувствовать, что жизнь бесцельна, но все равно продолжать жить. Утром вставать с постели, умываться, завтракать, делать разные бессмысленные вещи, совершать какие-то поступки, общаться с такими же обреченными, даже книжки писать, но всегда помнить, что все это не имеет никакого смысла. Быть эдаким Соломоном, про все говорящим «и это пройдет», и продолжать жить, без горения подыгрывая своим непосредственным потребностям. В этой четвертой группе Лев Толстой с сожалением увидел и себя. Но выбраться в какую-либо еще одну он никак не мог — некуда больше

Это выходы по Толстому...

Про неоспоримую истину умилило А депрессия, как и неотвратимость смерти - вовсе не повод для депрессии :)) а для исследования..
Уныние - один из моментов, на которых и православные пустынники спотыкались..
А у Толстого, мне кажется, все не так плохо:) Человек, так гениально описавший сатори Андрея Болконского, уже прожил свою жизнь не зря.

— Что за Граница? — спросил я.

— Просто Граница. Между «здесь» и «не здесь», если угодно. Или между «так» и «этак», между «есть» и «нет», между «сейчас» и «прежде» — как ни поверни, все будет какой-то частью правды.

Будь я сейчас в обычном состоянии, почувствовал бы себя полным болваном. И несомненно, сперва устыдился бы, а потом дал бы волю раздражению и даже гневу: что ж он, гад, надо мной смеется?!

Но, хвала Магистрам, мне наконец-то было плевать, как я выгляжу в глазах собеседника. Что меня действительно интересовало, так это Граница, о которой он толкует. Я был готов задать столько идиотских вопросов, сколько понадобится. Любой ценой добиваться объяснений, пока не пойму, о чем речь. Поэтому я упрямо спросил:

— Вы говорите о границе между Мирами? Или о чем-то другом? Я все-таки не понимаю.

— О чем-то другом, — согласился Хабба Хэн. — Хотя граница между Мирами — это тоже часть моей правды, высказать которую во всей полноте я не могу. Не потому, что люблю секреты, а лишь по причине скудности языка, которым мы с тобой пользуемся для общения. Даю подсказку: я и сейчас пребываю на Границе. И ты тоже, по крайней мере отчасти. Собственно, только потому и стала возможна наша встреча. Я никогда не покидаю Границу, и единственный способ встретить меня — оказаться в том же положении. Постарайся понять, на какой границе находишься ты сам, это и будет наилучшим, наиболее полным ответом на твой вопрос.

Его ответ изрядно меня озадачил. Я надолго задумался.

— Когда сэр Джуффин Халли объяснял мне, как вас найти, он говорил, я должен твердо решить, что хочу вас встретить, но при этом ничего не хотеть, — наконец сказал я. — Это и есть ваша Граница? Не место, но состояние? В данном случае — между «хочу» и «не хочу», верно?

— И это тоже, — согласился Хабба Хэн. — Причем смотри, как забавно получилось: для того чтобы решить эту немудреную, в сущности, задачку, ты был вынужден нащупать куда более труднодоступную границу — между собой и кем-то другим. И теперь ты начал понимать, что не являешься ни тем, ни иным, но чем-то третьим. Я правильно описываю твои ощущения?

— Пожалуй.

— Так вот, когда этот «третий» остается единственным персонажем, не обремененным даже тенью чужого присутствия, человек становится одним из людей Границы.

— Люди Границы? — переспросил я. — То есть вас много?

— Не сказал бы. Но разумеется, я не один. Есть и другие. Мы не нуждаемся в обществе себе подобных, но постоянно ощущаем присутствие друг друга — где-то бесконечно далеко и бесконечно давно, но в то же время — здесь, сейчас. Я совсем тебя запутал, бедный мальчик?

— Не огорчайтесь, это не ваша вина, — вежливо сказал я. — Мне известно, что некоторые вещи можно понять, только испытав на себе. Знание вообще редко дается вне личного опыта. Думаю, я вас понял — ровно настолько, насколько это вообще возможно.

— Ты правильно рассуждаешь, — согласился Хабба Хэн.